Когда утренняя сессия закончилась, человек отбыл к себе, где вынужден был выслушивать бурные поздравления от челяди, дам, и других феодалов, остановившихся в его постоялом дворе. Отвечать и приветствовать тоже пришлось, с соответствующим числом тостов и неизбежным обжорством в нижнем, общем, зале этого самого двора.
Послеобеденный поединок человек выиграл легко: барон деВирдисс весил не более девяноста килограмм. Причём – вместе с доспехами. Так что ближе к полуночи человек был вынужден в очередном грязном и крохотном туалете очищать желудок, и в своих низких и тесных комнатах переодевать очередной испорченный парадный наряд после очередных бурных «обмываний» очередной «славной победы»…
Второй день всегда проходил не столь сумбурно, и вполне предсказуемо.
Даже на утренние бои пришли почти все. Ещё бы: сейчас окончательно отсеются новички, старики, и лентяи, не уделяющие достаточно времени самосовершенствованию. И останутся только матёрые Профессионалы. А на них стоило посмотреть.
Доспехи великолепной закалённой стали, легко выдерживающие удар даже боевого наконечника копья, (А не турнирного – тупого!) и стрелы, пущенной в упор, весили добрых сорок килограмм. И щит – десяток. Но решающее значение, как человек усвоил давно, имел только конь. Именно от его выучки и надёжности и зависел всадник-рыцарь больше, чем от умения владеть копьём и мечом, и физической силы.
Турнирный конь у человека, конечно, имелся не один. Но главный – самых лучших кровей. Спокойный, уверенный. Как и он сам. Человека он уважал, и даже любил. По-настоящему. И, как знал человек, так будет до самой смерти. Его или коня. Ведь это – благородное животное. Однолюб. А не фаворитка-вертихвостка.
Человек испытывал к боевому другу сходные чувства, и знал и то, что инстинктивно и конь это знает. А читать эмоции и мысли в мозгу благородного животного было не трудней, чем у большинства местных женщин.
Ритуал проверки седла отнюдь не являлся пустой формальностью, и человек проследил за всем лично. Уж он-то знал всю кинематику и «точки приложения сил».
Граф де Рюш, разумеется, тоже вынужден был вытерпеть все те же неизменные атрибуты победы, что достались накануне и фонГертцу. Но поскольку он и вправду был сильно пьян, а вовсе не симулировал опьянение, выбить его из седла во второй попытке удалось тоже довольно легко, сделав вид, что в первом заходе дрогнула рука, а на самом деле просто хитрым движением отклоняя наконечник вражеского копья…
Уж человек-то знал, что можно, а чего нельзя показать ушлым Судьям.
Противник, которого человеку нужно было убить, должен был биться с ним завтра вечером. Разумеется, если его не остановят раньше. А его вряд ли остановят: человек видел с близкого расстояния куда легче, чем с трёх-четырёх сотен километров. Тренировки его амбициозного кандидата в новые «Владыки Мира и его окрестностей», если можно их так назвать, проходили и на силу и на выносливость. Здоровое сердце помогло настырному герцогу накачать неплохие мышцы, и набить уверенную твёрдую руку.
Мессер Хлодгар всерьёз намеревался доказать, что он самый искусный и сильный боец. Ас.
Следовательно – достоин почитания и всяческого уважения. И авторитет его будет сильно укреплён Абсолютной Победой на Турнире. Так он сможет восторженных союзников убедить в обоснованности своих притязаний, где надо – поинтриговать, а где надо – несогласных и потравить… Словом, сколотить себе альянс оппозиции.
Престарелый бездельник, теперешний король Луи Сто Двенадцатый, для них препятствием не явится. А поскольку в жилах почти каждого феодала в той или иной концентрации течёт кровь этих самых Луи, претензии восьмиюродного брата Короля на трон вполне… Законны.
Человек думал о том, что сделает, спокойно. Ему в силу работы довольно часто случалось убивать людей лично. И в этой реальности тоже. И это был его вполне осознанный выбор. Потому что только наивные морализаторы верят, что мерзавца, вора, или лгуна можно исправить силой убеждения и красивой риторикой. Человек, читая в душах, знал – исправить гнусную тварь можно только хорошей пулей из ружья. Или добрым ударом меча. Или, уж в крайнем случае – отравленным вином… Он не гнушался здесь в выборе средств – слишком велик груз ответственности. И велика цена ошибки.
И человек вовсе не хотел, чтобы немногочисленные оставшиеся целыми Миры-реальности его планеты оказались навсегда потеряны, как это уже неоднократно случалось до Решения о принудительной хроноформации.
Поэтому он продолжал вести себя так, как от него ожидалось: ел, пил, любил жену, разговаривал с соперниками – побеждёнными ли, победителями – неважно. Олимпийская система позволяла закончить Схватки всё же в обозримые сроки: всего за пару недель. Ну, плюс ещё неделя – на неизбежные празднования…
Победителем человек никогда не становился, да и сейчас не собирался. Он сражался не За, а Против. Против человека, которого заранее озаботился заставить «администрацию» вписать в ту подгруппу, где их встреча оказалась бы неминуема.
Уж подправить-то мозг чиновников-составителей Списков ему было нетрудно.
К вечеру третьего дня погода испортилась.
Набежали иссиня-чёрные клубящиеся тучи, и где-то в отдалении громыхал своими железными бочками по невидимой небесной лестнице, гром. Ветер рвал нарядные стены палаток, навесы над трибунами, и помпезно-изысканные модные туалеты дам. Красиво трепетали полностью, наконец, развернувшиеся многоцветные штандарты благородных вельмож, окружённых свитой в одежде «фирменной» фамильной расцветки, дарованной высочайшим изъявлением Королевской воли века назад, и гордо сохраняемой на протяжении десятков поколений.
Всё это пёстрое разноцветье теперь, в сером полумраке, сразу как-то поблёкло, словно обесцветилось. Броня лат готовящихся к схватке стала почти чёрной: рыцари смотрелись, словно грозные Линкоры. Собственно, это так и было – кто, как не закованные в броню бойцы, являлся самым сокрушительным оружием этой Эпохи!
Белое перо, закреплённое на шлеме сира Хлодгара, внезапно переломилось от сильного порыва ветра, и теперь трепетало на лоскутке, отвлекая внимание всех дам от мужественного лица. Которое герцог поспешил спрятать под забралом.
Нельзя сказать, чтоб перелом пера считался плохой приметой. Но уж о том, чтобы это вошло в поговорку теперь, человек собирался позаботиться. Ему это могло сильно пригодиться. Да и в будущих песнях-балладах это можно красиво обыграть…
После того, как стих звук труб, дающих сигнал к схватке, человек не стал спешить.
Будто сговорившись, они с противником какое-то время просто смотрели друг на друга сквозь узкие щели забрал, не двигаясь с места. Даже трибуны непривычно затихли и замерли, словно почувствовав, что что-то должно случиться.
Над турнирным полем нависла словно бы не только туча.
Но и Смерть…
Лишь через добрую минуту после сигнала горниста бойцы уверенными движениями шпор почти одновременно пустили верных коней в ровный мощный галоп.
В нереальной, почти абсолютной тишине, копыта коней действительно сотрясали землю: вес их со всадником был настолько велик, что дрожь ощущалась и в мощных несущих балках трибун, где зрители, казалось, забыли о том, что надо дышать!..
Расстояние для разгона было вполне достаточным. Глаз человека обрёл остроту соколиного. Вот: в эту точку он должен попасть!
Это он и сделал, действительно вложив в удар турнирного копья все свои силы.
Страшный крик перекрыл даже могучий гул двадцати тысяч глоток. Почти все, кто сидел на трибунах, вскочили. Многие дамы как водится, завизжали. А затем – и попадали в обмороки.
Притворщицы чёртовы.
Хлодгар не выпал из седла только потому, что шпоры зацепились за стремена. Но оказался отброшен на круп своего коня. Там он, нелепо взмахнув руками, балансировал несколько страшных мгновений – наверное, инстинкты бойца ещё работали.
Затем всё же опрокинулся за круп коня, потеряв сознание.
Уже развернувшись в конце Зачётного Участка, человек увидел, что коня его соперника обступили со всех сторон служители. Затем всадника распутали и сняли с тревожно ржущего, и испугано гарцующего на месте, почуявшего беду, случившуюся с Хозяином, верного животного. Сира Хлодгара уложили прямо на траву ристалища.
Спустя ещё три минуты Лекарь Турнира через профессионального Глашатая объявил о трагической смерти благородного мессира Хлодгара в результате несчастного случая: проникший сквозь предохранительную решётку шлема стальной, хоть и затупленный как положено, наконечник копья мессира фонГертца вонзился через глаз прямо в мозг.
Трибуны продолжали гудеть: такого раньше никогда не случалось!.. Это говорило или о плохом качестве стали забрала, или… Об исключительной силе удара.
К человеку подошли гвардейцы и их Капитан. Двое встали, как положено, по обе руки от человека, остальные приступили к «дознанию». Забрали поломанное копьё, осмотрели коня и седло, доспехи человека… После чего капитан отправился в Главную ложу. Доклад не занял много времени.
Затем поднялся сам Король. Трибуны, как по сигналу, заткнулись.
Стоя на одном колене, благородный фонГертц вполуха прослушал традиционный Королевский вердикт, зачитываемый Глашатаем с поистине лужёной глоткой (ну, поскольку никаких усилителей, и даже элементарных рупоров не существовало):
– «… роковая случайность, повлёкшая трагическую безвременную кончину Благородного Мессира Герцога де… Штраф в размере тысячи ливров… Запрет на участие в продолжении Турнира. И дисквалификация на два года, с отбыванием домашнего ареста в Родовом Замке…»
Обязательное в таких случаях паломничество в Священный Город разрешалось заменить ещё пятьюстами ливрами штрафа.
Хорошо хоть, что то, что произошедшее – именно случайность, ни у кого сомнения не вызывало. А то иногда «благородных» рыцарей ловили и на мошенничестве!
Тогда пришлось бы сидеть дома не два, а три года. И платить вдвое больше.
«Почётный» эскорт из пары гвардейцев, так и не сказав ни слова, откланялся.
Человек, почтительно поклонившись всем присутствующим – во все четыре стороны – покинул поле ристалища. Выслушал неизбежные сочувствия и соболезнования от челяди, затем от тех рыцарей, кто ещё не бился, или уже всё закончил. Выразил своё «ужасное» сожаление – вполне мог бы «уж в этот раз» дойти до финала!..
Прошёл на трибуны, оставив лишнее теперь оружие слугам. Подойдя к потерявшей (Он-то видел, что – только якобы!) сознание жене Хлодгара, подождал, пока ту фрейлены и официальные фаворитки приведут в чувство с помощью ароматических солей, вееров и притираний.
Высказал все полагающиеся заверения и соболезнования. Выслушал все полагающиеся уверения в том, что против него не держат зла, и «понимают, что виной всему роковая случайность!»
Человек, разумеется, видел, что эта женщина отнюдь не опечалена утратой замкнутого и амбициозного мужа, слишком мало внимания уделявшего ей, «самовлюблённой», по его словам, дурой. И предпочитавшем делиться планами с фавориткой фрекен Гудрун, которую теперь можно будет под благовидным предлогом удалить… И вдова уже даже наметила себе достойного нового кандидата, давно претендующего на звание Лучшего Любовника Провинции…
Да и династия не прервётся – пятеро отпрысков мужского пола усиленно тренируются на Лучшего Бойца. Через пару лет старшего можно бы и женить.
Человек знал и то, что теперь к нему будет подослано не менее трёх наёмных убийц – вот это считалось нормальным и даже соответствующим традициям. Как и поимка и казнь таких убийц тем, к кому они подосланы.
Ещё он отлично знал, что такие несчастные случаи – скорее правило, чем исключение для этих жестоких игр взрослых мальчиков.
Редкий Турнир не уносил две, три, четыре жизни.
На этом и строился его План. Простой и эффективный. Если хочешь быть уверен, что дело будет сделано хорошо – сделай его сам.
Никто его ни в чём не заподозрит. Убийство совершено (Хоть это – дело мерзкое и грязное, но признаться самому-то себе в том, что это – именно убийство, можно!) безукоризненно. И через год-другой все будут помнить только о том, что в роковом для Хлодгара поединке у него сломалось перо, и погода была… Ужасна!
А бедняга фонГертц мог бы пройти в одну шестнадцатую финала, если бы не глупая и досадная дисквалификация.
Всё это и предусматривалось его планом. Потому что именно так ущерб местным Традициям, Устоям и Регламентам оказывался минимален. И то, что он убрал опасного потенциального реформатора-объединителя, возомнившего себя кем-то вроде Карла Великого, или Бисмарка, позволяло сохранить уклад и строй жизни неизменным.
А это и являлось главной Целью человека. Его основными новыми обязанностями.
О смерти «благородного мессира» человек не жалел. Жестоко? Жестоко.
Но не более жестоко, чем во время той же Охоты скакать с огромной толпой праздных дармоедов по полям бесправных вассалов, вытаптывая и без того небогатый урожай, взращённый буквально кровью и потом, и обрекая десятки бесправных людей на лютый голод зимой.
Тот, кто может читать в головах и душах других людей, быстро убеждается в бессмысленности таких абстрактных категорий, как Совесть, Честь, Долг, Сострадание, и прочих красивостей, выдуманных, скорее всего, всё теми же менестрелями-меннезинге-рами. Да и вообще – поэтами-мечтателями, не имеющими никакого представления о подлинных рычагах, управляющих людьми и их поступками.
Путь до дома занял три недели – они теперь останавливались в замках всех знакомых, кто не поехал в этом году на Турнир. Человек с подобающим сожалением и досадой рассказывал о произошедшем, его жена общалась, узнавая, кто за кого вышел замуж, кто – отправился в Квест за святым Граалем, кто умер, кто родил, кто – спятил… Обсуждали, ехать или не ехать человеку в Рим.
Большинство высказалось против поездки – уж больно они там обнаглели: за каждую незначительную провинность с грешника дерут втридорога, и ещё молиться нужно! Проще и удобней заплатить своим. А чтоб самому не молиться – нужно просто нанять каких-нибудь братьев-пресвитерианцев… Человек делал вид, что полностью согласен.
В замке у Матильды он своего раздражения зятем не показывал. Хотя видел и отвратительно запущенное, тупое и тусклое оружие на стенах, и кое-где даже (Вот уж – вопиющее безобразие!) паутину в тёмных углах высоченных стрельчатых потолков. Он только с важным видом кивал на заявление мужа Матильды о намерении отправиться в очередной Поход для отвоевания Гроба Господня. А что – по крайней мере, благородный рыцарь будет дело делать. А не соседей со скуки доставать!
Вслух, правда, человек сказал только о своём величайшем уважении. Поддержать личным участием, однако, отказался. Ему же теперь два года никуда из замка – да, точно!..
А вообще-то Иерусалим здесь переходил из рук в руки уже раз двадцать. Вот и хорошо: это говорило о паритете сил. Следовательно, вмешательства не требовалось.
Дома он разогнал свою законную досаду «усиленным» управлением, и, отработав что полагалось, на супружеском ложе, отбыл назад. В реальность, которую считал основной. Наиболее опасной, и подверженной всяким «рискам». Поэтому и выбрал Базовой.
Только теперь он осознал, что Эллен чертовски похожа на Розамунду!
Вот что значит хороший вкус: подсознательные пристрастия, привычка к самому лучшему не позволяют снизить планку требований к кондициям любимых!
Впрочем, работать человек продолжал добросовестно. Как и заниматься сексом.
Чуть позже ему всё же пришлось на всякий случай нанести краткие визиты в Реальности Миров Три и Четыре.
Теоретически хуже там стать не могло. Но – мало ли.
Недооценивать Людей… Да и их далёких Предков – нельзя.
По части поисков на свою и соседскую … приключений, Гомо, да ещё Сапиенсу – равных нет!
Мир Три был превращён в радиоактивную пустыню ужасной Третьей Мировой.
Недоработка предыдущего Наблюдателя.
Это именно после неё Наместник и объявил о введении принудительной Хроноформации. А сам Наблюдатель… Понёс заслуженную кару.
Поскольку война получилась ядерной, и удары пришлись в основном по городам, в полном соответствии с прогнозами учёных Ядерная Зима и разгулялась. По всем континентам. Среднегодовая температура в первые три года понизилась на добрых пятьдесят градусов. Ну, позже эти значения подровнялись. Но даже здесь, вблизи экватора, ещё оставалось чертовски холодно. И темно.
В этой реальности человек вселялся в «вождя племени», образовавшегося из членов научной экспедиции в Антарктиду, и экипажа ледокольного корабля, на котором они туда плавали.
Бесполезную и безоружную Антарктиду никто не бомбил. К ним не дошли ни ударные волны, ни световое излучение. Поэтому сохранился и корабль, и топливо, и еда. И надежда. И участники экспедиции выработали и приняли разумное решение.
Оно позволило доплыть, пока ещё океан не сковали льды, почти до экватора, и организовать Колонию на северной оконечности Австралии: на острове Мелвилл, в пятидесяти милях от Дарвина, крупнейшего города полуострова Арнемленд.
Место оказалось удачным во всех отношениях – от остаточной радиации береглись только в первый год. А вот жители континента, к сожалению, к этому времени от этой самой радиации уже… Да, жаль.
Здесь было в меру холодно, и какое-то время «водилась», если можно так назвать это, кое-какая живность. Затем превратившаяся в «консервы».
Тушёный, варёный и жаренный кенгуру за сорок лет уже набил оскомину у человека, хотя все остальные считали его за деликатес. Ещё бы: тушки замёрзших зверьков можно было теперь найти и вырыть из-под сугробов, только удалившись на сотню-другую километров, а в последнее время – и ещё дальше, от Базы.
Базой считался вмёрзший в могучие льды у берега корабль экспедиции. В своё время его с разгону загнали на мель. А после замерзания Океана уровень воды сильно понизился, и корабль теперь сидел и ровно и надёжно. Тот ещё «Ноев Ковчег»…
Но это было лучшее, что они могли тогда придумать и сделать.
Каюты и остальное оборудование как раз и были рассчитаны на суровые антарктические условия: утепление во всех помещениях, усиленный набор ледокольного корпуса, огромные цистерны с топливом, перегонный куб опреснителя, балластные цистерны, где теперь хранилась пресная вода, аварийные и вспомогательные дизельгенераторы…
Всё с самого начала давало возможность долго жить автономно. И не бояться замёрзнуть. Пусть даже снаружи доходит до минус тридцати. И это – так называемым «летом».
Поскольку «вождь племени» до катастрофы был Капитаном, ему оказалось не слишком трудно объединить людей для выживания, правильно распределить обязанности, и добиваться беспрекословного выполнения своих распоряжений.
Партии фуражиров на лыжах, или нартах, запряжённых собаками, методично обшаривали квадрат за квадратом, выкапывая и подбирая замёрзших животных, которых вынюхивали собаки, и опустошая отдельные фермерские домики, и целые посёлки.
Расчёт на то, что к более тёплому побережью сбегутся почти все, кто способен прыгать, ходить и летать, оправдался.
До того, как вся земля покрылась ледяной и снежной коркой толщиной в несколько метров, к участку побережья, где они «разбили лагерь», собралось довольно много будущих «мясных запасов». И это оказалось неплохо – ведь человеческий кишечник всё же не слишком хорошо приспособлен для растительной жвачки. Люди – не коровы.
Да и вырастить хоть какие-то растения стало абсолютно невозможно. Хотя солнце уже иногда пробивалось сквозь серую пелену постепенно светлеющих туч, от его серо-розового мерцания на молочно-пепельном небе толку почти не было. Не копать же, в самом деле, три метра снега и льда, чтобы расчистить поле под посев двух мешков сохранённых на всякий случай пшеничных и ржаных зёрен!
Ведь температура почвы под слоем снега не поднималась выше минус двадцати. А если слой снега счистить – под ним всё промёрзнет до минус сорока. Именно до стольки падает столбик термометра ночью.
Всё же человек рассчитывал, что лет через сто снег сойдёт. Океан под трёхметровой коркой льда неплохо хранил тепло – как накопленное за предыдущие века, так и тепло вулканов и подводных и подземных горячих ключей и гейзеров. Недра планеты оставались раскалены. Рано или поздно они всё растопят, и краткий (По геологическим меркам!) внеплановый Ледниковый период закончится.
К сожалению, никаких следов присутствия других Людей на планете они уже не находили. Буквально в первые же дни от взрывных ударных волн, световой вспышки и радиации погибли почти все.
Если кто и остался, уцелев в каких-нибудь правительственных бункерах после Катастрофы, теперь, вероятнее всего, просто замёрз. Простейшим историческим примером оказалась та же Антарктида: ну не выжил там, после дрейфа этого континента из умеренных широт к Полюсу, человеческий род. Сбежал в тропики: в Африку. Следом за «едой» – растениями и животными. Следовательно, и сейчас при полярных морозах на остальных континентах никто не…
Сканирование Информационного Поля подтверждало, что на поверхности пусто. Разве что – в пещерах и тех же бункерах.
Под землю разум человека проникал с трудом, и неглубоко.
Тем не менее человек регулярно заставлял прослушивать эфир, и посылать свои сообщения с координатами Базы. У них генераторы и рация до сих пор работали (Вот что значит заботливый уход и регулярное грамотное техническое обслуживание!).
Но даже если где-то и сохранились (Чёрт! Не могли же уже вымереть все те огромные Убежища под столицами, как раз и построенные для Руководящих Работников на такой вот случай! Убежища для «самых нужных» бюрократов строятся, и оснащаются запасами на годы!.. Или… Всё же могли?!) какие-то группы организованных выживших, никто из них радио не использовал.
Возможно, кто-то слишком глубоко зарылся в почву, чтобы сохранять тепло. Возможно (как думал человек вначале), кто-то молча готовит коварное нападение, чтобы разграбить их поселение, или попросту отобрать его, перебив всех.
А, возможно, уцелевшим было далековато до Австралии. Да и не до неё…
Но за сорок лет человек почти убедился, что больше на планете никто из людей не выжил.
Собственно, он исходил из этой предпосылки с самого начала.
Поэтому сразу составил Свод Новых Законов.
Обеспечить они должны были не больше ни меньше, как – выживание Человечества. (в этой реальности)
Все члены Колонии, осознавая свою ответственность перед будущими поколениями, приняли Свод добровольно… Ну, или почти добровольно.
Так как всё наличное оружие находилось в руках капитана и его офицеров, главное, заложившее нормы поведения на будущее, Собрание, прошло нормально.
Для человека.
Активно несогласных с Новым Порядком, человек, во избежание склок и Гражданской войны местного масштаба, лично пристрелил. Остальных отправил в Изгнание. Из которого, впрочем, «осознавшие» и «раскаявшиеся» могли вернуться. Ну а то, что таковых не нашлось, человеку было только на руку: никто больше не пытался оспорить его Решений.
И пусть он выглядит (Он это отлично осознавал!) при этом ничуть не «гуманней» Гитлера, или Чингиз-хана, ему наплевать: ситуация не располагает к соплям в виде демократии. Нужно любой ценой выжить.
А Диктатор для их «случая» подходит лучше всех остальных «вождей».
Вот он и командовал так, как считал нужным. Валюнтаризьм-с, мать его!..
Поэтому все двадцать девять способных к продолжению рода женщин были теперь почти постоянно беременны, а восемнадцать из шестидесяти двух мужчин занимались только кормлением, воспитанием и обучением подрастающего поколения.
Те из женщин, у которых уже закончился продуктивный период, но силы ещё сохранялись, помогали им в меру способностей. Впрочем, человек был толерантен, и по мере возможности гуманен: недееспособных стариков не выгоняли из Колонии, а кормили, одевали и ухаживали за ними до самой смерти. Человек старался, чтобы в вопросах Морали его Племя сохраняло человеческий облик.
Остальные же половозрелые мужчины работали в поте лица: «охотились». То есть, добывали необходимые для выживания продукты и инструменты, в Городе, и на окружающей территории. Чинили механизмы корабля, шили одежду, изготовляли копья, стрелы и луки. Хотя, как все уже поняли, что-то живое и реально опасное для колонистов могло появиться здесь только лет этак через двести. Да и то – если случайно залетит, например, с Марса. Ну а на родной планете, кроме бацилл и вирусов, они и правда, уже вряд ли кого увидят. Из людей.
Но человек всё равно заставлял делать копья и луки, и тренироваться в их использовании, так как ещё не был уверен, что патроны за эти века не испортятся. Всё же он опасался других, отсидевшихся в Бункерах, мародёров, готовых ради куска хлеба на всё.
Благодаря тому, что Свод Законов приняли и утвердили в первый же год, большинство девочек, родившихся от первых восьми женщин Экспедиции, уже вовсю пополняли число колонистов, и выживание крохотного «рассадника» будущего человечества хотя бы на первый век было обеспечено. Однако ничто так не беспокоило человека, как крохотный генофонд: чтобы не выродиться, нужна чужая, свежая кровь!
Но поскольку взять её теперь уж точно было не у кого, Колония больше не тратила сил и средств на поиски других выживших, а грамотно строило политику «перекрёстного скрещивания». Которое, конечно, не могло сильно нравится дамам… Но никому ведь не хотелось «отправляться в изгнание».
Поэтому теперь практически все члены Племени оказались связаны узами Кровного Родства. (Всё-таки – меньше шансов, что кто-то захочет кого-то убить!)
И если во Втором Мире царило «продвинутое» средневековье, здесь медленно и последовательно шли к классическому первобытно-родовому строю.
Это было неплохо: родственники лучше понимают друг друга. И потребности родного (не по номинальному названию) Племени. Да и субординацию поддерживать легче: среди «правящей» горстки приближённых – только родственники.
А вот плохо было другое – человек старел, и осознавал близкий конец этого тела. Тогда ему придётся выбрать: в кого вселиться, чтобы руководить дальше.
Ведь у него здесь три старших, и ещё семь младших детей. И это – только мальчиков. Ох, перегрызутся за эту сладкую игрушку: абсолютную Власть…
Ладно, эта проблема решится сама-собой. Ещё лет семь-восемь он здесь продержится.
Главное, что ему здесь было нужно, человек своими новыми, обострёнными и углублёнными возможностями, уже определил: на поверхности действительно пусто. В двух же особо глубоких Бункерах…
Всё ещё кто-то шевелится.
Но, похоже, у них случились не то – мор от какой-то подцепленной «наверху» заразы, не то – междуусобица из-за запасов пищи. Выжившим пяти мужчинам и трём женщинам не до «экспедиций» по полярной тундре, в которую сейчас превратились три четверти бывшей суши.
С другой стороны, и его людям, даже за «новым генетическим материалом», отправляться в Милуоки смысла нет.
Значит, его Колония-Племя должна выжить любой ценой! В соответствии с этим он и раздавал, вселившись, новые указания, и обходил лично все ключевые места.
В первую очередь – котельную.
– На сколько ещё хватит дров? – он глядел, как дежурный кочегар, мальчишка девяти лет, подбрасывает поленце, придирчиво изучив, съел ли огонь предыдущее.
– На три месяца, сэр. Ну, это с учётом того, что летом топить можно будет потише. – всегда сопровождавший его в обходе старший сын, которого уже с детства он пытался подготовить к новым обязанностям, знал на корабле обо всём. Отвечал собрано, кратко. И мог, как и почти любой другой мужчина, самостоятельно починить почти любой агрегат. Единственное, что человека в нём не устраивало – злобный нрав и взрывной темперамент.
Вот уж если дать ему бразды правления, дедушка Сталин будет отдыхать! Зато колония точно – не погибнет. Уже сейчас его отпрыск сам, буквально с педантичностью ищейки, выискивает недоделки и упущения, и почти всё исправляет. Сам. Или с помощью дежурных механиков, бригада которых дежурит посменно у всех важнейших механизмов и аппаратов.
Теперь – в ясли. Они прошли тесным, полутёмным, провонявшим прогорклым жиром из коптилок, утеплённым коридором.
В яслях от неистребимого запаха детских нечистот буквально резало глаза. Как бедные женщины здесь работают… Может, привыкли, принюхались? Он поторопился протиснуться мимо рядов с кроватками со спящими или орущими будущими членами Колонии в диспетчерскую яслей.
Тут всем распоряжается «хозяйка Сэри» – женщина под семьдесят с морщинистым неулыбчивым лицом. Но, как бывшая учёная, руководительница крупной гляциологической лаборатории в Университете Джона Гопкинса, сохранившая ясность мышления, организационный талант, (Вот уж – точно! Без её твёрдой руки человеку впору было отчаяться навести здесь, в этом «подразделении», хоть какой-то порядок!) и начальственные привычки. Вот и сейчас, лишь заслышав его шаги, она решительно двинулась вперёд:
– Капитан, сэр! У нас кончаются нормальные пелёнки. Те, что остались, не продержатся и года. Пеленать станет нечем. Видите: что получается даже после аккуратной стирки, даже в чуть тёплой воде? – в руке она держала тряпочку, в которую уже можно было только сморкаться, как в носовой платок: настолько тонкой и вылинявшей стала ткань, уже много раз подшитая вручную по махрящимся краям.
– Хорошо, миссис Гендерссон. Я займусь этим. – он прикинул, что, пожалуй, собственно пелёнками разжиться не удастся: в последние годы перед войной народ избаловался, всем памперсы подавай. Одноразовые. Вот уж если б они их применяли – рядом пришлось бы ставить второй корабль. Под завязку набитый только этими самыми памперсами. И ещё где-то складывать «использованные». (Не топить же ими котёл – иначе все просто умрут, нанюхавшись!..)
Значит, придётся сделать очередной набег-наезд на ткацкую фабрику в двухстах милях – в Нулунбай. Там, на складах, ещё, вроде, оставались простыни, полотенца и пододеяльники с наволочками. Ну а уж нарезать-то их на куски подчинённые миссис Гендерссон смогут.
В машинном отделении деловито копошились два дежурных механика: меняли прокладки второго тройника бойлера. Человек спросил только, справятся ли они своими силами. Справятся. Отлично.
Они вышли наружу – туда, где борта были надстроены подобием скоса-навеса из деревянных брусьев, и крытого шифером, вдоль всего корабля: склад того, что можно держать при минусовых температурах.
Здесь всё оказалось в порядке – но к приезду очередной партии фуражиров, и если и правда, «пелёнок» привезти побольше, придётся укреплять и расширять помещения, закапываясь уже вглубь смёрзшегося песка пляжа.
Хм! Кораблик-то становится тесноват! Пожалуй, придётся вскоре построить поблизости, на отшибе, иглу из снежных блоков для расплодившихся собачек, а лишних и старых лаек даже… скушать!
А почему нет? Амундсен во время открытия Южного Полюса так и делал. А уж им-то – и подавно можно! Так и вопрос с прокормом – и собачек и людей – решится максимально рационально.
Пробурённые до незамерзшего океана три узких полыньи трёхметровой глубины добычи практически уже не давали. Крючки с наживкой, болтающиеся там на разной глубине, в последние пять лет оставались почти «невостребованны». Значит, кормёжка собак рыбой, как было вначале, отпадает. Впрочем, всё тех же мороженных кенгуру матёрые шерстистые тащильщики нарт жрут за милую душу.
Ещё человек сожалел о пингвинах: вот бы завезти сюда сотни три. Уж прорубей-то они им насверлили бы!.. Пусть ловят птички, что найдут – хоть криль, хоть креветок, хоть мороженную снулую рыбу! Свежая еда была бы обеспечена. На какое-то время.
Впрочем, неизвестно, смогли ли милые пингвинчики выжить: ведь чёртов океан там тоже промёрз, и, наверное, метров на пять. Планктон, которым питалась рыба, вымерз, подох. Значит – нет и рыбы. То есть, кормовой базы для этих самых пингвинов.
Поэтому он пока не будет снаряжать экспедицию по льду в сторону Антарктиды для их возможного отлова. Или сбора тушек какой-нибудь замёрзшей колонии. А вот будет он снаряжать поисковые партии к ближайшим городам. Склады Нукурра, Катарины и Ларримы они уже разграбили. (Он не обольщался: раз не заплатили за вывезенное – значит, разграбили! И не поможет оправдание, что платить-то… Некому.) Впрочем, мука, масло, соль и рис быстро заканчивались.
Ещё им, как воздух, нужны растительные витамины и микроминералы. В мясе их мало, от цинги нужно что-то – именно растительное. И хоть трава, которую добывали из-под снега, имела весьма мерзкой вкус, человек заставлял всех есть её сырой. Запасы картошки кончились лет шесть назад, а от цинги ничего лучше у них не нашлось. Разве что упаковки драже-витаминов из аптек Перта, да лимоны, кадки с которыми стояли в корме, там, где раньше находилась вторая кают-компания.
Чёртовы лимоны всё никак не удавалось заставить вызреть до полной спелости – полусозревшие зелёные плоды неумолимо опадали с деревцев в десяти бочках-кадках. Может, им мало света из иллюминаторов, и от двенадцативольтовых ламп, питаемых от аккумуляторов, снятых с автомобилей?..
Не очень хорошо обстояло дело и с горючим. Освещение кают теперь целиком перевели на керосиновые и масляные лампы, чтоб не гонять зря генератор, подзаряжавший, почти как на древних подводных лодках, те же аккумуляторы. И устойчивый запах солярки и прогорклого жира насквозь пропитал всё на корабле: стены, одежду, пищу… Правда, замечал это, и автоматически морщил нос, только человек, и – только когда в очередной раз «вселялся». Остальные за эти годы принюхались.
С соляркой, кстати, намечалась проблема: баки самого корабля, и нескольких десятков катеров и мелких судов, стоящих в порту, уже почти опустели. Да и запасы растительных масел, привезённые из супермаркетов и со складов, уже ополовинены. Производства же свечей наладить так и не удалось: никто не помнил, как превращать жир в парафин. А человек, почитавший об этом там, на Земле-один, решил что не станет заморачиваться: слишком сложно и долго. Придётся, видимо, оставить масляные коптилки навсегда. Ну, или пока не кончится масло из поселений, и жир из тюленей и кенгуру.
Ещё человека напрягали мутации рождавшихся детей.
Здесь приходилось быть начеку: конечно, они не могли себе позволить поступать как спартанцы… Но оставлять в живых двухголовых, трёхногих, или полностью покрытых шерстью (Вот, кстати – задачка: а вдруг это – новая мутация, приспосабливающая человека к холоду?! Попробуй тут – выбери!..), или с четырьмя руками о шести пальцев, тоже было бы глупо. С кем бы такие тут скрещивались?!
Поэтому число колонистов росло куда медленней, чем хотелось бы человеку.
Однако оно росло. И если в Мире Один и Два человек довольствовался скромной ролью кукловода, дёргающего за ниточки из-за кулис, создавая видимость в меру свободного Общества, здесь он такой роскоши себе позволить не мог.
Слишком всё на виду. Слишком мало людей. Слишком велик груз ответственности: по крайней мере, ещё лет триста придётся суровой рукой вести племя к выживанию, контролируя и гася неизбежные центростремительные поползновения особо инициативных новых лидеров, которые уж точно получатся из его детей.
Предпоследняя экспедиция во всё тот же Перт позволила раздобыть в местной библиотеке очень подробную карту побережья. Отлично. На прошлом Совете человек уже дал распоряжения готовить большую партию охотников для похода в Квинсленд.
Им очень нужно топливо – даже если придётся рубить и пилить целые деревья. Ещё на повестке дня продукты. Бензин, если найдётся. Солярка. Справочники и учебники, пока они не сгнили. Ткань. И, конечно, медикаменты и витамины.
Хотя радиационные ожоги первых лет уже не мучили колонистов, новых болячек выявилась целая куча, и лечились они с трудом, так как даже врач экспедиции почти не понимал их природы, и способы лечения искал только интуитивно.
Абсолютно неясным, например, оставалось, почему «сухотка» лечилась обычным мелом, а «краснуха» – печёным луком. А против «чёрной сыпи» средства так и не нашли…
Число холмиков с крестами у близлежащего холма неумолимо росло.
И по-прежнему удручало то, что мальчиков рождалось почти вдвое меньше. Зато среди девочек куда выше была смертность – особенно при первых родах. Так что всего женщин, с учётом пожилых, и совсем пока юных, признанных ещё не-половозрелыми, имелось в Колонии семьдесят одна, а вот продуктивных мужчин – только семнадцать. Жуткие проблемы с потенцией были, вероятнее всего, связаны всё с той же радиацией. Или с холодом.
Только теперь человек понимал сложности выживания племён, исконно населявших заполярье – эскимосов. Впрочем, об этом тоже писали: на этот раз Пири, покоритель уже северного Полюса… Так что бытовавший раньше у «иннуитов» обычай предоставлять жену в полное распоряжение гостя – не дикость, а суровая необходимость.
Пока что это не было большой проблемой, но человек уже прикидывал, как ему придётся изменять Свод Законов: подо что подстраиваться: то ли под гаремы, то ли под матриархат.
А в целом дела у Колонии шли вполне буднично. Работали все.
Ленивых человек видел насквозь, и соответствующим образом стимулировал.
Кнут он использовал такой же, как для упряжных собак. Тот же, кто реально старался, получал льготы: будь то по его выбору – дополнительный паёк, или секс. Человек про себя (но – только про себя!) посмеивался. Аппетит почти всегда побеждал!
Возможно, виновата была действительно, низкая температура на Корабле. (Её, давая детям возможность приспособиться, старались поддерживать чуть выше плюс десяти.) Или всех так изуродовала остаточная радиация. Или сказывался хронический стресс и тяжкий труд. Нехватка витаминов. Груз ответственности…
Но особо сексуально озабоченных среди колонистов уж точно не водилось.
Иногда человеку чуть ли не насильно приходилось «призывать» намеченные пары выполнить свой «долг перед будущим Человечеством».
Система отопления тоже была постоянной головной болью. Её переделали под дрова и уголь, и теперь главное было – не отравиться угарным газом! Котлы-бойлеры, (рабочий и запасной) где нагревалась вода, стояли в трюмах. Горячую воду они подавали по замкнутой системе труб, проходивших по всем жилым помещениям. Трубы, позаимствованные на складе какой-то стройки. С помощью сварочных аппаратов протянули сквозь все переборки. Уж что-что, а пользоваться резаками и горелками члены команды умели.
Так что теперь в топке большого котла, похожего на паровозный, всё время (Ну как не вспомнить «пещерных» людей!) горел огонь, и вода, что самотёком циркулировала из котла в трубы, и обратно, применялась только заранее прокипячённая. Чтобы уж точно не забила систему накипью. Большой дровяной склад на одном из причалов порта уже почти весь перевезли и сожгли. Теперь взялись за разборку деревянных домиков. Топливо подвозили каждую неделю – для этого и держали почти сотню ездовых собак, и семь-восемь больших грузовых нарт.
Трубу, отводящую дым из топки, обложили асбестом. Сделали ещё и запасную. Однако женщины, живущие на нижних ярусах трюма, в помещениях, обустроенных там, где раньше проходил разобранный за ненадобностью гребной вал, постоянно жаловались на головные боли.
Чтобы предотвратить риск отравления, установили массу газоанализаторов во всех жилых помещениях, и даже успели поймать (когда ещё можно было!) несколько «классических» волнистых попугайчиков. Даром, что ли, они для Австралии – как воробьи для остальных стран!
И стоило птичкам начать чахнуть и чихать, как команда трубочистов срочно начинала работу в дымоходах, а все остальные старательно проветривали всё, что было можно, да и нельзя! И уж о корме для пернатых датчиков дружно заботились всё, выискивая везде просо и овёс, или обшаривая ближние и дальние зоомагазины. Особенно старались из-за того интереса, с которым за птичками наблюдали дети…
Если не считать чёртовых мутировавших бактерий и вирусов, попугаи и собаки оставались единственными животными Колонии. Крыс и блох человек позаботился вывести в самом начале. От дуста при этом сдохли две собаки… Но уж зато остальные были навсегда избавлены от насекомых. И собаки и люди.
В кают-компании утепление стен вполне соответствовало: собирались на «планёрки» часто. Тусклый мерцающий свет, чёрный от копоти потолок и неистребимая вонь солярки, пота и прогорклого тюленьего жира никому работать не мешали.
– Докладывайте. – человек в ранге Вождя, сидя во главе стола, повернулся к отогревающей руку стенографистке-секретарю, – Люси, готовы? Записывайте! – ещё в самом начале человек настоял на обязательном ведении Протоколов всех заседаний Чрезвычайного Комитета, как здесь назывались регулярные планёрки руководящей верхушки.
Так по крайней мере он мог быть уверен, что никому не отвертеться от отчёта и ответа за порученное дело. И не припрятать ничего из добытого. (Впрочем – этого не случалось. Куда можно спрятать хоть что-то?!) Слушал он всегда очень внимательно.
– …в последний раз мы забрали оттуда шесть ящиков. Ну, консервов.
Из них три были с тушёнкой, один – со сгущённым молоком. А два – с дурацкими водорослями. Ну, это… Я думаю, там ещё осталось раза на два. То есть, ящиков девять. – глава последней санной экспедиции к магазинчику маленького провинциального городка пошкреб коротко стриженную щетину головы. Переключился на бороду, которую многие отращивали вовсе не из-за тепла для шеи, а из-за неудобства частого бритья (кончался запас лезвий), – Ещё на пару месяцев этого должно хватить. А осталась там, я так думаю, ещё пара ящиков тушёнки, и остальные – компот и джем. Ну, повидло, то есть. Ну и эта… Морская капуста, будь она неладна. Ну, это… У меня всё! Сэр?
Человек кивком разрешил МакМердоку сесть. Уж в чём-чем, а отсутствии рвения его второго заместителя обвинить никак нельзя. Ему бы ещё мозгов побольше.
– Вы, Лесли. – человек кивнул своему среднему сыну, традиционно обращаясь к нему официально, раз дело происходило на заседании.
– В указанном месте, действительно, дом стоял. Ферма, вероятнее всего. – тридцатичетырехлетний мужчина всё ещё ассоциировался у человека с маленьким сморщенным краснозадым младенцем. Однако он никогда этим воспоминаниям не улыбался, – Собаки указали расположение подвала. Раскопать удалось только на второй день – вход находился снаружи, у стены, и был заколочен досками, и засыпан землёй. Однако там оказались в основном инструменты, деньги, одежда, патроны…
Еды почти не нашлось – только мешок сахара и мешок муки. Ну, и ящик мыла. Но всё, что казалось полезным, мы привезли. Список у вас, сэр. – действительно, человек уже пару минут рассматривал его. Ничего ценного. И хранить можно снаружи, в «бортовых» складах, не боясь, что собаки растащат.
– Хорошо. Секретарь! Приложите к стенограмме список. – он передал бумагу через стол скрюченной радикулитом старушке с высохшим, словно печёное яблоко, морщинистым личиком, (которую звали Елизавета, но все уж забыли, когда обращались к ней – не «Люси») всё ещё писавшей лучше всех: почти каллиграфично, – Теперь послушаем доктора. Прошу, доктор.
Доктор Стивенс был врачом во втором поколении.
Продолжение следует...
Автор: Мансуров Андрей
Источник: https://litclubbs.ru/articles/57423-rozhdyonnyi-dlja-nochi.html
Содержание:
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.