Анжелика де Фонта́нж Франсуазе де Ментено́н, 1680 г.
10 апреля 1675 года, в среду Страстной недели, малоизвестный священник местной приходской церкви Версаля по имени отец Лекуйе́ отказал мадам де Монтеспан в отпущении грехов. Таинство покаяния было необходимым предварительным условием для того, чтобы Атенаис «осуществила свою Пасху», то есть приняла необходимое Святое Причастие, как предписано Церковью для практикующих католиков.
Отец Лекуйе сделал этот смелый запрет с небывалым драматизмом. Сквозь решетку он спросил: «Это мадам де Монтеспан, возмутившая всю Францию? Идите, сударыня, распрощайтесь с шокирующими моментами своей жизни, а потом приходите и упадите в ноги служителям Иисуса Христа». Это был не тот совет, к которому привыкла пораженная и возмущенная королевская фаворитка.
Она обратилась к настоятелю отца Лекуйе, отцу Тибу́ту, но — ужас! — он поддержал отца Лекуйе. Оказалось, что даже король не мог просто приказать «служителям Иисуса Христа» нарушать собственные законы, и для выхода из тупика привлекли дипломатичного епископа Боссюэ́.
В целом Католическая Церковь не собиралась отказываться от своей кампании по спасению суверена с тех первых дней, когда проповеди Боссюэ с неприятными акцентами касались грехов этого библейского распутника царя Давида. Сам Боссюэ даже получил поощрение, будучи назначенным наставником девятилетнего дофина в 1670 году. Но самым знаменитым священником, ныне проповедовавшим при дворе, был отец Луи Бурдалу́, мужчина чуть за сорок, который сбежал из дома, чтобы стать иезуитом.
Не чуждый искусству морального осуждения, Бурдалу в 70-х и 80-х годах произнес при дворе десять циклов проповедей Великого Поста и Пришествия Христа — больше, чем любой другой проповедник. Его успех в Париже, куда он прибыл в октябре 1669 года, был мгновенным, и его впервые пригласили ко двору в 1670 году.
По мнению мадам де Севинье, «он затмил все, что они слышали», и в Страстную пятницу 1671 года она не смогла даже попасть в церковь, где он проповедовал, потому что в ней толпились лакеи, которые дежурили там со среды, занимая места для своих хозяев.
Можно было бы предположить, что такой популярный проповедник преподнесет грешным придворным (и их грешному королю) елейное послание, которое будет легко принять. Бурдалу же, напротив, был известен строгостью в своих суждениях, указывая на то, что мораль, проповедуемая Иисусом Христом, прямо противоположна морали мира; иногда он противопоставлял добродетели язычников лени христиан. Он подчеркивал необходимость частого причащения и серьезную подготовку к нему христианина: «Завтра я должен буду подойти к алтарю».
Но Бурдалу, сам человек с образцово-показательной набожностью, делавший упор на благотворительных посещениях больных и заключенных, понимал, как обличение греха может сочетаться с мягкостью (но не снисходительностью) к грешникам. Его манеры были скорее дружелюбны, чем суровы, и в результате общий эффект был убедительным.
Его в значительной степени считали честным и культурным человеком, поистине высшая похвала современности, с его «кристальной честностью, рассудительностью и «проницательностью», как сказано в предисловии к сборнику его проповедей за 1707 год.
Взлет популярности Бурдалу не стал хорошей новостью для Атенаис. Прежде всего, Бурдалу вбивал в голову каждому, какой должна быть главная цель: «Живи как христианский король, — говорил он Людовику XIV, — и ты заслужишь спасение». Это было то самое спасение, о котором королева Анна говорила ему. И он все еще был в опасности. Теперь, в интересах двойного спасения там, где когда-то было двойное прелюбодеяние, король и Атенаис разорвали свои отношения. Это решение поразило утонченных парижанок, таких как Мадлен де Скюдери.
Пара распалась, как она написала Бюсси-Рабютену 20 апреля, «исключительно по религиозным причинам».
К этому времени появилась еще одна женщина, также заинтересованная в «проекте» спасения Людовика. Франсуаза де Ментенон в образе матери, по меркам того времени уже среднего возраста (в 1675 году ей было сорок лет), добродетельная и умная, приятная в обращении и тактичная в беседах, в полной мере раскрыла свой великодушный, но доминирующий характер, как нельзя более подходящий для общения с детьми.
Как показывает ее переписка со своим духовником Гобеленом, ей было легко приспособить эти качества к новой ситуации, в которой она оказалась: место благоразумной гувернантки детей короля было не так уж далеко от того положения, когда уже можно осторожно советовать самому королю, если не управлять им.
Однако по мере развития ее отношений с Людовиком Франсуаза ни в коем случае не заменяла Атенаис. Франсуаза была приятной компанией, так говорили все, об этом позаботилась природная мягкость в сочетании с многолетним положением подчиненной, но она не была особенно остроумной или даже забавной. И каким бы ни был блуждающий взгляд короля, в 1675 году он все еще находился в сексуальном рабстве у Атенаис.
Следующее событие имеет важное значение, поскольку причиной является сама мадам де Ментенон, в котором много лет спустя она призналась своей протеже Маргерит де Кайлюс, дочери своего кузена Филиппа де Виллетта. Ссоры Атенаис и Франсуазы продолжались, и между ними происходили «ужасные перепалки», как рассказывала Гобелену гувернантка.
Неприятные родственные связи, навязываемые им вместе со всей внешней видимостью дружбы — Франсуаза взяла с собой в апрельскую «походную» экспедицию в Ментенон именно Атенаис, — делу не помогали. Наконец Франсуаза, выведенная из себя, сумела поговорить с королем наедине, чему Атенаис пыталась помешать. Затем Франсуаза рассказала о своих проблемах с матерью детей их отцу, человеку, которого Гобелен убедил ее считать своим истинным работодателем.
Она описала частые и бурные приступы ревности Атенаис (которых и у самого Людовика было достаточно за последние восемь лет). Король ответил: «Разве Вы сами не замечали, мадам, как часто ее прекрасные глаза наполняются слезами, когда Вы рассказываете ей о каком-нибудь великодушном или трогательном поступке?» Это были слова человека, все еще влюбленного, и вряд ли они могли успокоить возмущённую гувернантку, привыкшую в эти дни видеть в прекрасных глазах Атенаис больше гнева, чем очаровательного сострадания.
А также, быть может, сама Франсуаза испытывала легкий приступ ревности к торжествующей красоте своей бывшей подруги, с которой она, при всей своей привлекательности, никогда не могла соперничать.
Несмотря на все эти огорчения, женщинам, конечно, суждено было остаться в какой-то ложной близости, вроде той, что когда-то соединяла Атенаис и Луизу. Таким был образ жизни придворных, такова была воля короля. Теперь, когда Атенаис разлучили с королем в результате этой церковной операции, Франсуаза позаботилась о сохранении своего нейтралитета и своей репутации, взяв пятилетнего герцога дю Мэна в долгую поездку на термальные источники, в надежде сделать что-нибудь для улучшения его здоровья.
Это был поступок, который она совершила от всего сердца, поскольку беспомощный Мэн, вероятно, был тем маленьким человечком, которого Франсуаза любила больше всего на свете, и ее материнскую нежность замечала даже окружающая публика.
Тем временем Боссюэ посвятил себя борьбе за душу Атенаис, а также за душу короля и за продолжающуюся разлуку двух людей, которые, конечно, не утратили своей глубокой привязанности друг к другу. Людовик по-прежнему был полон решимости, чтобы прихотям его любовницы — или, скорее, бывшей любовницы — потакали. Только в 1675 году Кольбер был вынужден потратить почти 23 000 ливров на апельсиновые деревья, что выдавало эти явные признаки благосклонности Людовика, для ее дома в Кланьи.
Боссюэ выступал в качестве посредника, и эта задача облегчалась тем фактом, что король отправился во Фландрию для участия в походе. Голландская война, начавшаяся в 1672 году, еще не принесла ему тех побед, как в более ранней Войне за наследство. Оптимистично настроенный епископ предположил, что Провидение теперь вознаградит его за его жертву победой: подразумевалось, что предыдущие военные неприятности (например, смерть многих его законных детей) были божественной местью за его разврат.
По счастливому совпадению — с точки зрения набожных людей — последние обеты Луизы де ла Вальер в качестве сестры Луизы Милосердной состоялись 3 июня 1675 года. Присутствовала огромная толпа, в том числе и сама королева, которая была очень довольна этим зрелищем кающейся любовницы и, несомненно, желала, чтобы Атенаис последовала ее примеру. Все отмечали новую душевную красоту Луизы в темном облачении. Несколько лет спустя она написала религиозный трактат: «Размышления о милосердии Божием» под редакцией Боссюэ.
Ее звание не было полностью забыто, поскольку она подписывалась как «монахиня-кармелитка, известная в мире как герцогиня де Лавальер». Повсюду сестра Луиза заявляла о своей преданности раскаявшейся святой Магдалине, которая была для нее образцом для подражания: «Прежде всего считай меня твоей Магдалиной. Подобно ей, я умою твои ноги своими слезами…»
А между тем Боссюэ было совсем не легко иметь дело с той другой Магдалиной, чье раскаяние, казалось, было неполным. Был ли епископ подходящим человеком для этой задачи? «Он очень умен, — писала Франсуаза, — но это не житейская придворная мудрость». Он также не до конца осознавал, что Атенаис может быть привычкой, от которой трудно избавиться. В его переписке летом 1675 года он ставил акцент на том, что даже сорокавосьмилетний священник, человек примерного благочестия, чувствовал ее физическую привлекательность.
В двусмысленном письме о его тяжелом бремени, он попросил маркиза де Бельфон «помолиться за него» и «пусть Бог сделает так, чтобы все мужское умерло в нем». Боссюэ сообщил Людовику, что Атенаис достаточно спокойна и занимается добрыми делами (как покажет время, еще одной стороной ее несомненной энергии была склонность к благотворительности). Но он пришел к пониманию, что прекращение связи — подавление «столь сильного пламени» — дело не одного дня.